Анализ рассказа «Бежин луг» Тургенева

«Бежин луг» входит в цикл рассказов «Записки охотника». Значение книги Тургенева «Записки охотника», вобравшей в себя множество рассказов о жизни русских людей, огромно для русской литературы. Каждый рассказ — грань этой жизни, следовательно, вся книга представляет собой живую многообразную картину русской провинции, деревни. В цикл «Записки охотника» входят следующие рассказы: «Хорь и Калиныч»; «Ермолай и мельничиха»; «Малиновая вода»; «Уездный лекарь»; «Мой сосед Радилов»; «Однодворец Овсянников»; «Льгов»; «Бежин луг»; «Касьян с Красивой мечи»; «Бурмистр»; «Контора»; «Бирюк»; «Два помещика»; «Лебедянь»; «Татьяна Борисовна и ее племянник»; «Смерть»; «Певцы»; «Петр Петрович Каратаев»; «Свидание»; «Гамлет Щигровского уезда»; «Чертопханов и Недопюскин»; «Конец Чертопханова»; «Живые мощи»; «Стучит!»; «Лес и степь».

Главные герои «Записок охотника» — простые люди, русские крестьяне, они проявляются в рассказах как личности, имеющие свою судьбу и уникальный характер. Особенность и новаторство подхода Тургенева к крестьянской теме состоит в том, что он изобразил крестьян как живую душу нации.

Для выражения этой мысли писатель прибегает к яркому идейно-композиционному приему: рассказчиком в книге является охотник, бродящий с ружьем по уезду и оказывающийся непосредственным наблюдателем описываемых им позже событий: «В начале августа жары часто стоят нестерпимые. В это время, от двенадцати до трех часов, самый решительный и сосредоточенный человек не в состоянии охотиться и самая преданная собака начинает «чистить охотнику шпоры», то есть идет за ним шагом, болезненно прищурив глаза и преувеличенно высунув язык, а в ответ на укоризны своего господина униженно виляет хвостом и выражает смущение на лице, но вперед не подвигается.

Именно в такой день случилось мне быть на охоте. Долго противился я искушению прилечь где-нибудь в тени хоть на мгновение; долго моя неутомимая собака продолжала рыскать по кустам, хотя сама, видимо, ничего не ожидала путного от своей лихорадочной деятельности. Удушливый зной принудил меня, наконец, подумать о сбережении последних наших сил и способностей. Кое-как дотащился я до речки Исты, уже знакомой моим снисходительным читателям, спустился с кручи и пошел по желтому и сырому песку в направлении ключа, известного во всем околотке под названием «Малиновой воды»…» Первый рассказ, открывший будущую книгу о народе, был «Хорь и Калиныч» (1847).

Рассказ был опубликован в журнале «Современник», в разделе «Смесь».

Название раздела говорит, что Тургенев еще не вполне осознавал глубину и серьезность своего рассказа и его роль для будущего творчества, хотя в «Хоре и Калиныче» были впервые созданы типы национального характера в крестьянской среде. Впоследствии замысел произведения расширялся, и Тургенев в течение пяти лет создал галерею ситуаций и характеров, обращаясь к вечным темам литературы: национальный характер («Хорь и Калиныч»), родина («Лес и степь»), тайна («Бежин луг»), любовь («Свидание»), творчество («Певцы»). Тематика и проблематика рассказа «Бежин луг». Природа и герой — главная тема как «Бежина луга», так и «Записок…» в целом. Но одних «Записок охотника» явно недостаточно. Важно посмотреть на «Бежин луг» в контексте размышлений Тургенева о соотношении склада народного характера и природы, о поэтике описаний, т. е. о том, как описать природу, как описать народный характер.

«Подслушать, подсмотреть» или дать «стройную и широкую картину»? Последнее, по Тургеневу, «ближе к делу и вернее». Так вьшвляются в рассказе «Бежин луг» два момента: Эстетическая концепция природы у Тургенева включает в себя народное толкование стихийных сил природы; Природа у него — стихия таинственного и непознанного для человека, хотя в самой природе, по замечанию писателя, «нет ничего ухищренного и мудреного». Фольклорные мотивировки позволяют Тургеневу в данном случае свести в единое художественное целое «полюса» природы. Тургенев своим миропониманием предвосхищал новую литературу конца XIX — начала XX столетия, новый тип писателя. И вовне, и в самом человеке им допускалась непознанность мира; без этого допущения остановилась бы наша духовная работа, остановился бы сам мир, поскольку непознанность, по мысли Тургенева, согласна и природе вещей, и природе нашего сознания.

Что же представляют собой полюса природы у Тургенева и как они между собою «примиряются»? Мы видим «простоту и величие» тургеневской природы, которая, по словам писателя, «никогда ничем не щеголяет, не кокетничает»; «в самых своих прихотях она добродушна». Но та же природа оказывается у Тургенева неиссякаемым источником поэтической силы именно потому, что как бы не раскрывает себя: не подпускает совсем близко, лишь избранному позволяет «заглянуть в себя», нередко беря за то жестокую плату (например, гибель Павлуши). Своеобразие сюжета и конфликта.

Своеобразие и поэтическое обаяние «Бежина луга» заключается в том, что столкновение противоположных начал рассказа (в другом произведении мы могли бы 114 Это обозначить как конфликт) проведено вне системы полярных отношений героев. Сам по себе сюжет рассказа, на уровне отношений героев, не содержит конфликтного момента и укладывается в схему ничем не замечательного случая из охотничьих буден. Рассказчик, охотник, случайно заблудился и был вынужден скоротать ночь вместе с несколькими деревенскими мальчиками на Бежином лугу. Истории про нечистую силу, которыми мальчики заполняют время в ночном и которые занимают большую часть рассказа, также не противоречат одна другой.

Больше того, это истории с подхватом: один начинает, второй поддерживает, продолжает. Не случайно здесь упоминание о «запевале» (Феде «приходилось быть запевалой»). Характерно, что «зачины» ночных историй имеют довольно схожие формы и даже содержат одни и те же словечки («Нет, я вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костя тонким голоском, — послушайте-ка, намеднись, что тятя при мне рассказывал»; «А слыхали вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?»). Как же возникает драматическое напряжение сюжета, откуда берется остро ощущаемая конфликтность и даже трагизм рассказа?

В «Бежине луге» структурно значимы столкновения противоположных стихий: ночи и дня, мрака и света, тревоги и покоя, непостижимых злых сил и ясных, добрых: «Я нашел и настрелял довольно много дичи; наполненный ягдташ немилосердно резал мне плечо; но уже вечерняя заря погасала, и в воздухе, еще светлом, хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца, начинали густеть и разливаться холодные тени, когда я решился наконец вернуться к себе домой. Быстрыми шагами прошел я длинную «площадь» кустов, взобрался на холм и, вместо ожиданной знакомой равнины с дубовым леском направо и низенькой белой церковью в отдалении, увидал совершенно другие, мне не известные места.

У ног моих тянулась узкая долина; прямо, напротив, крутой стеной возвышался частый осинник. Я остановился в недоумении, оглянулся… «Эге! — подумал я, — да это я совсем не туда попал: я слишком забрал вправо», — и, сам дивясь своей ошибке, проворно спустился с холма. Меня тотчас охватила неприятная, неподвижная сырость, точно я вошел в погреб; густая высокая трава на дне долины, вся мокрая, белела ровной скатертью; ходить по ней было как-то жутко.

Я поскорей выкарабкался на другую сторону и пошел, забирая влево, вдоль осинника. Летучие мыши уже носились над его заснувшими верхушками, таинственно кружась и дрожа на смутно-ясном небе; резво и прямо пролетел в вышине запоздалый ястребок, спеша в свое гнездо. «Вот как только я выйду на тот угол, — думал я про себя, — тут сейчас и будет дорога, а с версту крюку я дал!» Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними, далеко-далеко, виднелось пустынное поле…».

Конфликтен и необычен его финал. В рассказе, собственно, не один, а два финала. Первый — мажорное сообщение о наступившем новом дне: «Не успел я отойти двух верст, как… полились сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого, горячего света… Все зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило. Всюду лучистыми алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнувший табун…». Рассказ, казалось бы, обрел сюжетную завершенность, но — не получил конца. Интуитивно ощущаешь, что настоящий финал — в трех последних строчках, которые писатель прибавляет к предыдущим словно бы с некоторым недоумением, неохотно: «Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году Павла не стало.

Он не утонул: он убился, упав с лошади. Жаль, славный был парень!» Это — последние слова рассказа, которые сообщают ему, несмотря на их кажущуюся необязательность, несмотря на то, что они вновь «размыкают» сюжет, подлинную художественную завершенность. Образ Павлуши. В системе отношений героев и природы Павел оказывается связующим звеном между спящими мальчиками и покидающим их рассказчиком, между отступающим ночным мраком и наступающим днем. В пограничный час между ночью и утром, когда все затихает в «крепком, неподвижном, передрассветном сне», фигура бодрствующего мальчика с пристальным взглядом особенно значительна. Павлуша по-особому вьщелен — не только рассказчи- ком-охотником, но и товарищами и как бы самой природой.

Он единственный из мальчиков, кого рассказчик открыто наделяет своим к нему отношением: «Малый был неказистый — что и говорить! — а все-таки он мне понравился: глядел он очень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила». Мальчики наиболее уважительно реагируют на реплики именно Павла, в споре ждут его мнения. Сам рассказчик постоянно держит Павлушу в поле своего зрения, в кульминационных моментах повествования сосредоточивает внимание на реплике или жесте мальчика. Появляется живое «я» рассказчика-охотника, и думается, что это важные моменты повествования, в которые совершенно явственно звучит голос самого Тургенева: «Я невольно полюбовался Павлушей. Он был очень хорош в это мгновение». Через несколько строчек: «Что за славный мальчик!» — думал я, глядя на него».

И еще через несколько строчек — замечание не только восторженное, но профессиональное охотничье: «Садясь на землю, уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу». Рассказчик-охотник знает цену гордости собаки за достойного хозяина. Эта гордость обращена к мальчику. И думается, что здесь, как и в трех подряд повторяющихся похвалах герою (что вообще Тургеневу мало свойственно), высшая точка нарушения Тургеневым своей обычной авторской сдержанности, «спрятанности» за рассказчика.

Совершенно ясно, что перед нами явление неординарное: мальчик незаурядный, одаренный способностью шагнуть за черту привычного, безопасного, допустимого («Однако воды зачерпнул»). Именно потому к концу повествования «Бежина луга», рассказа об удивительной, загадочной июльской ночи, линия Павлуши становится ведущей сюжетной линией. На ней особенно близко и ощутимо сходятся природа и герой. Вбирая в себя другие сюжетные линии (в том числе и линию рассказчика), она сообщает всему повествованию и финалу рассказа многозначность и глубокую перспективу смыслов.

Художественное своеобразие рассказа. Взаимосвязь природы и героя в «Бежине луге» остро ощущается в особой ритмичности повествования, в композиционных «переломах» рассказа, его эмоционально насыщенных эпизодах. Как мы увидим дальше, эта ритмичность опять-таки определеннее всего соотносится с образом Павла, поскольку последовательность рассказываемых историй направляется репликами мальчика, его одобрением или неодобрением. Вслушаемся в ритм рассказа: «Был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго». Не только это замечание о погоде, но сам ритм первой фразы обещают неторопливость, стабильность дальнейшего повествования. Тем неожиданнее первый «сбой» в спокойном течении рассказа.

Когда вечерняя заря начала гаснуть и рассказчик решил повернуть домой, он неожиданно обнаружил, что заблудился. Плавное повествование, изобилующее глаголами со значением протяженности, замедленности, незаконченности («не изменяется во весь день», «кое-где протянутся»), резко меняется на решительное, сиюминутное, завершенное («я остановился… оглянулся»; «меня тотчас охватила неприятная… сырость»; «я поскорей выкарабкался»; «резво и прямо пролетел в вышине… ястребок» и тд.).

Этот ритмический и интонационный перепад обусловлен эмоционально: скопившимися в этом месте повествования балладными мотивами и образами. «Жутко» белеет «ровной скатертью» мокрая трава на дне долины; летучие мыши «таинственно» кружатся над «заснувшими верхушками» леса; «пустынное поле» расстилается перед путником. Охотником, сбившимся с пути, овладевает «странное чувство» нереальности: действительность осязаемо переходит для него в «притчу», в финале которой — «страшная бездна», разверзшаяся под ногами: «Что за притча?..

Да где же я?»; «Да как же это я сюда зашел? Так далеко?.. Странно!»; «Да где же это я?» — повторил я опять вслух…»; «Странное чувство тотчас овладело мной»; «Я все шел и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра, как вдруг очутился: над страшной бездной. Я быстро отдернул занесенную ногу и, сквозь едва прозрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную равнину». Легко заметить, как в унисон «проявляют» здесь себя природа и герой. Их общность осуществляется на уровне авторском, т. е. в том слое повествования, который равным образом принадлежит и рассказчику, и автору: «Ночь приближалась и росла»; «с каждым мгновением надвигаясь громадными клубами, вздымался угрюмый мрак»; «на дне лощины торчало стоймя несколько больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания».

Паузы, подчеркивающие тревожную напряженность, восклицания, балладные «вдруг», атмосфера таинственности — все это вовлечено в авторское задание одушевить природу. Природа в этой части повествования, подобно тому как в балладе, вступает в сюжет как бы прямым участником событий. Но вот перед нами — новый сюжетный поворот. Рассказчик, присмотревшись к огням на дне равнины, замечает людей. Меняется ритм и тон повествования.

Следующая же фраза (рассказчик вновь обретает привычную реальность) звучит интонационно как вздох облегчения: «Я узнал наконец, куда я зашел». Теперь ночная природа будет овеяна присутствием людей. Ее «балладные», причудливые видения отступят к «черте того круга», где «мрак боролся со светом». Таинственность природы вьывится через иные, мажорные, эмоциональные оттенки: через торжественно-великолепное, озаряющее душу, «сладко стесняющее грудь». («Темное, чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием».) Лейтмотивом станет не мрак, а свет: пламя костра, «тонкий язык света», «быстрые отблески» огня, огоньки, которые «тихонько потрескивают» и сообщают окружающему умиротворенность и покой.

Именно в этой части повествования таинственность перейдет из мира ночной природы в мир мальчиков, в их рассказы, вновь соединив сюжетно и эмоционально природу и героев. Из ночного мрака, из-за очерченного пламенем и отблесками костра круга, живущая своей жизнью природа будет давать знать о себе балладными всплесками, тревожно-таинственными сигналами. Эти сигналы (с обязательным балладным «вдруг») отмечают в повествовании грань каждой очередной чудесной истории, усложняя и как бы одушевляя ее смысл. Подтвердим это примерами. После рассказа Кости о русалке: «Все смолкли.

Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникают иногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленно разносятся, наконец, как бы замирая. Прислушаешься — и как будто нет ничего, а звенит» (вспомним «тоненький, жалобный» голосок русалки, которая появилась перед Гаврилой — плотником в ночном лесу неизвестно откуда и пропала неизвестно куда. И с тех пор Гаврила «все невеселый ходит»). Еще пример. Иль — юша рассказывает о «нечистом месте» на плотине, где похоронен утопленник.

Проезжая ночью через плотину, псарь Ермил увидел «кудрявого, хорошенького» барашка, оказавшегося потом — дьяволом». «А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…» Не успел Илюпía произнести это последнее слово, как вдруг обе собаки разом поднялись, с судорожным лаем ринулись прочь от огня и исчезли во мраке» (словно следуя какому-то непонятному мальчикам призыву извне). В этих кульминационных точках повествования на первом плане всегда оказывается фигура Павла, что является чрезвычайно важным моментом поэтики рассказа. Мальчик своими бодрыми репли — кгши, всем поведением своим каждый раз развевает набегающее из ночного мрака облако страха, мужественно ему противостоит. Переводя внимание с жутковатых историй (в которые мальчики отчасти верят) на реальное, близкое и понятное, Павел соединяет собою две СТИХИИ: мрака и света. Вот примеры. После русалочьей истории 120 Кости и «стенящего», непонятного ночного звука «мальчики переглянулись, вздрогнули…

С нами крестная сила! — шепнул Илья. Эх вы, вороны! — крикнул Павел,— чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились…» А когда по окончании истории о барашке, по-дьявольски оскалившем зубы, собаки «ринулись прочь от огня», Павел в мгновение ока бросился вслед за ними навстречу непонятной опасности.

«— Что там? что такое? — спросили мальчики вернувшегося Павла. Ничего, — отвечал Павел, махнув рукой на лошадь, — так, что- то собаки зачуяли. Я думал, волк…». Особенно впечатляюще поведение Павла в конце рассказа. Он отправился с котелком к реке, чтобы набрать воды, а мальчики, заговорив о водяном, вспомнили, как утонул недавно маленький Вася.

«— А вот Павлуша идет, — молвил Федя. Павел подошел к огню с полным котельчиком в руке. Что, ребята, — начал он, помолчав, — неладно дело. А что? — торопливо спросил Костя.

Я Васин голос слышал. Все так и вздрогнули. Что ты, что ты? — пролепетал Костя. Ей-богу. Только стал я к воде нагибаться, слышу вдруг зовут меня этак Васиным голоском и словно из-под воды: «Павлуша, а Павлуша, подь сюда». Я отошел. Однако воды зачерпнул.

Ах ты, господи! ах ты, господи! — проговорили мальчики, крестясь. Ведь это тебя водяной звал, Павел, — прибавил Федя… — А мы только что о нем, о Васе-то, говорили. Ну, ничего, пущай!

— произнес Павел решительно и сел опять, — своей судьбы не минуешь». Смысл финала рассказа. Почему же гибнет Павел? Как возникает в сознании Тургенева, размышляющего о природе и месте человека в ней, ощущение трагизма незаурядной личности? Вопрос о гармонии человека и окружающего его мира природы — главный вопрос, выявляемый самой структурой «Бежина луга». Композиционное «равновесие» рассказа создается равновесием природы и героя в нем. Равновесие это сложное: природа втягивает героя в свой круговорот, но герой неизбежно ей противостоит. Тургенев в «Бежине луге» одушевляет силы природы, вводит их в сюжет драматичным столкновением с героем.

Именно потому сообщение о гибели Павла в финале — не случайно оброненные слова, а одна из главных закономерностей построения рассказа. В философской концепции произведения Павел противостоит миру «неведомого», «тайным силам» природы. Выходя за уровень среднего, стабильного, устойчивого, он является тем новым, за счет которого осуществляется целостность жизни, или, по выражению Тургенева, «общая гармония», «одна мировая жизнь». В «Бежине луге» связь законов равновесия в природе с законами равновесия произведения удивительна! Как есть свои изгибы, изломы, неожиданности, свои «вдруг» в природе, так есть они в рассказе. Эпичность «Бежина луга» лирическая: точность описаний соединяется с зыбкостью контуров фантастического образа; беспристрастность наблюдений — с высоким поэтическим одушевлением; ясная логика — с множественностью, «обертонностью» значений.

Рассказ «Бежин луг» в оценке критиков и литературоведов. «Роль поэзии сказок и легенд, значение песенного творчества в жизни народа Тургенев особенно ярко изобразил в «Бежином луге» и «Певцах». В сознании крестьянских детей впечатления природы гармонируют с поэтическими вымыслами народной фантазии о домовом, русалке, разрыв-траве, о лешем. Этот интерес к легендам и сказкам, чуткость героев рассказа ко всему поэтически-прекрасному в природе говорит об их одаренности» (Н. Г. Чернышевский).

«Я рад, что эта книга вышла; мне кажется, что она останется моей лептой, внесенной в сокровищницу русской литературы, говоря слогом школьных книг» (И. С. Тургенев). «Тургенев, создавший в «Записках охотника» ряд живых миниатюр крепостного быта, конечно, не дал бы литературе тонких, мягких, полных классической простоты и истинно реальной правды, очерков мелкого барства, крестьянского люда и неподражаемых пейзажей русской природы, если б с детства не пропитался любовью к родной почве своих полей, лесов и не сохранил в душе образа страданий населяющего их люда» (И.А. Гончаров).

Поделитесь своим мнением
Для оформления сообщений Вы можете использовать следующие тэги:
<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>




© 2018 Инфошкола