Жизнь и творчество Мандельштама

Поэт Осип Эмильевич Мандельштам занимает сегодня ведущее место в ряду величайших представителей российского Парнаса. Однако значимая роль творчества Мандельштама в истории русской литературы не всегда достойно представлена на уроках в старших классах. Возможно, потому, что велика сила инерции в преподавании литературы в школе и живы ещё отголоски советского литературоведения; возможно, недоверие вызывает «тёмный» стиль поэта; кажется сложным представить панораму его поэтической вселенной.

«Я рождён со второго на третье / Января в девяносто одном / Ненадёжном году — и столетья / Окружают меня огнём … » По новому стилю Мандельштам родился 15 января 1891 года и погиб в 1938 году в пересыльном лагере недалеко от Владивостока.

Раннее детство поэта прошло в Варшаве. Его отец, купец первой гильдии, был перчаточником; и образ дома как тёмной, тесной норы, пропитанной запахом выделываемой кожи, станет первым камнем в фундаменте творчества Мандельштама.

В 1894 году семья переезжает в Павловск, в 1897-м — В Петербург. Будущему поэту 7 лет, и он поражён архитектурой Петербурга, мелодичностью русской речи. Уже тогда, возможно, рождается мечта о гармонии мира, и её надо ощутить и передать: «Из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам … »

Мальчик, Мандельштам очень любит музыку, слушает в Павловске Чайковского, Рубинштейна: «Чайковского в эту пору я полюбил болезненным нервным напряжением … Широкие, плавные, чисто скрипичные места Чайковского я ловил из-за колючей изгороди и не раз изорвал своё платье и расцарапал руки, пробираясь бесплатно к раковине оркестра» («Шум времени», 1925).

От матери, замечательной пианистки, поэт унаследовал чувство внутренней гармонии. Отношения с жизнью, со временем поэт всегда будет строить по собственному внутреннему камертону правды.

Сейчас нам доступна аудиозапись нескольких стихотворений, прочитанных автором. Современники поражались тому, как он выпевает, читая стихи, увлекая за собой слушателей. Стихотворения Мандельштама надо воспринимать так, как слушаешь классическую музыку: погружаясь, идя за ней.

В настоящее время более 50 стихотворений Мандельштама положено на музыку. Песни на стихотворения поэта исполняют Т.Гвердцители, А. Лугачёва, А. Буйнов, А.Кортнев, И. Чурикова, Ж.Бичевская и др. На основе его произведений созданы композиции для хорового и вокального пения в сопровождении скрипки, флейты, фагота, виолончели, арфы и др. Положенные на музыку стихотворения Мандельштама звучат в кинофильмах «Московская сага», «Мужчина в моей голове».

Учился Мандельштам в Тенишевском училище, среднем учебном заведении. В последние годы обучения в училище Мандельштам вдохновенно выступает с речами перед рабочими от партии эсеров. Обеспокоенные дальнейшей судьбой сына родители отправляют его на учёбу за границу …

В 1907-1908 годах Мандельштам учится в Сорбоннском университете, где слушает, в частности, лекции А. Бергсона, французского философа, оказавшего на него существенное влияние. Анри Бергсон представлял жизнь как космический «жизненный порыв», поток.

«Реальность есть непрерывный рост, без конца продолжающееся творчество». Интеллект (разум), по мнению философа, способен познать только внешнюю, поверхностную сущность явлений, в глубину проникает интуиция.

Бергсон повлиял и на понимание поэтом времени. Время у Мандельштама неразрывно связано с ощущением движения, с духовным ростом и совершенствованием человека.

В 1909 году Мандельштам два семестра проводит в Гейдельбергском университете, изучая романские языки и философию: «Мережковский, проездом в Гейдельберге, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов», — пишет он Волошину. В 1910 году поэт возвращается в Россию. В том же 1910 году состоялась первая публикация его стихов в журнале Н.Гумилёва «Аполлон».

О.Мандельштам принял крещение в июле 1911 года в городе Выборге по внутреннему убеждению. Этот духовный акт был важен для Мандельштама как путь вхождения в европейскую культуру.

Осип Эмильевич отличался удивительным нежеланием рационально организовывать свою жизнь. Он не согласовывал свои действия с возможностью личной выгоды.

Для него единственным мерилом должного, недолжного в мире было то, что Ахматова называла чувством «глубокой внутренней правоты», Так, например, написав в 1933 году самоубийственные, по выражению Пастернака, стихи «Мы живём, под собою не чуя страны … », поэт читал их друзьям и знакомым. «Первые слушатели этих стихов приходили в ужас и умоляли О.М. забыть их».

Не понимать, что происходит, поэт не мог. Значит, важнее сохранения собственной жизни для него было, чтобы слово прозвучало, чтобы правда разбила ложь. А когда в голодное время, которое продолжалось большую часть жизни, так как советское государство не удостаивало поэта заработком, Мандельштаму вдруг перепадала некоторая сумма, он, не откладывая про запас, покупал шоколадки и всякую всячину и … угощал знакомых и соседских детей, радуясь их радости.

Детский рот жуёт свою мякину,
Улыбается, жуя,
Словно щёголь голову закину
И щегла увижу я.

Ведущая тема поэзии Мандельштама опыт построения личности. «В любом моменте роста есть свой одухотворённый смысл, личность только в том случае обладает полнотой существования, когда расширяется в каждом этапе, исчерпывая все возможности, которые даёт возраст», — писала жена поэта, Н.Я. Мандельштам.

В каждой книге стихов поэта есть ведущая мысль, свой поэтический луч. «Ранние стихи («Камень») — юношеская тревога поиски места в жизни; «Tristia» – возмужание и предчувствие катастрофы, погибающая культура и поиски спасения; книга 1921-1925 годов — чужой мир; «Новые стихи» — утверждение самоценности жизни, отщепенство в мире, где отказались от прошлого и от всех ценностей, накопленных веками, новое непонимание своего одиночества как противостояния злым силам, отказавшимся от прошлого, от ценностей, накопленных веками «Воронежские стихи» — жизнь принимается как она есть, во всей её суете и прелести … «Камень» (1908-1915)

Мандельштам несколько раз посещал «башню» Вячеслава Иванова, но символистом не был. Таинственная недоговорённость его ранних стихов — это выражение вхождения в жизнь молодого человека, полного сомнений: «Неужели Я настоящий / и действительно смерть придёт?» С.Аверинцев пишет
«Очень трудно отыскать где-нибудь ещё в мировой поэзии сочетание незрелой психологии юноши, чуть не подростка, с такой совершенной зрелостью интеллектуального наблюдения и поэтического описания именно этой психологии:

Из омута злого и вязкого
Я вырос, тростинкой, шурша, —
И страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша.
и никну, никем не замеченный,
В холодный и топкий приют,
Приветственным шелестом встреченный
Коротких осенних минут.
Я счастлив жестокой обидою,
И в жизни, похожей на сон,
Я каждому тайно завидую
И в каждого тайно влюблён.

Никакой это не декаданс — все мальчики во все времена чувствовали, чувствуют и будут чувствовать нечто подобное. Боль адаптации к жизни взрослых, а главное — особенно остро ощущаемая прерывистость душевной жизни, несбалансированные перепады между восторгом и унынием, между чувственностью и брезгливостью, между тягой к ещё не обретённому «моему ты» и странной холодностью — всё это для мальчика не болезнь, а норма, однако воспринимается как болезнь и потому замалчивается».

Лирический герой первого поэтического сборника Мандельштама «Камень» входит в мир, его задача — понять себя … Лейтмотив сборника прислушивание к себе. «Кто я?» — основной вопрос подросткового возраста. Дано мне тело — что мне делать с ним, Таким единым и таким моим?

Поэт психологически точно передаёт терзания развивающегося самосознания:
… Будет и мой черёд-
Чую размах крыла.
Так — но куда уйдёт
Мысли живой стрела?

В этот период чувства становятся особенно острыми. Чужеродные вторжения вызывают иногда резкое неприятие:

Так вот она — настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!

«Мир подростка насыщен идеальными настроениями, выводящими его за пределы обыденной жизни, реальных взаимоотношений с другими людьми»:
Я ненавижу свет
Однообразных звёзд.
Здравствуй, мой давний бред —
Башни стрельчатой рост!

В первой части «Камня» царствует тишина. Во второй — появляются звуки, шумы и начинается процесс «говорения» лирического героя. Окружающий мир, проступающий сквозь «туманную пелену» восприятия героя (много эпитетов со значением «серый, туманный»), оказывается ярким и насыщенным живыми красками. Всё шире круг явлений, попадающих в сферу авторского внимания.

Поэт стремится перепахать все культурные слои, эпохи, воедино собрать мир античной, европейской и русской культуры, чтобы найти несущую ось, на которой держится жизнь человека. Высшая заповедь акмеизма, лёгшая в основу поэзии Мандельштама, такова: «Любите существование вещи больше самой вещи, и своё бытие больше самих себя»

… Немногие для вечности живут,
Но если ты мгновенным озабочен —
Твой жребий страшен и твой дом непрочен!

«Tristia » (1916-1920)
В последних стихах «Камня» (1913-1915) и в сборнике «Tristia» (1916-1920) Мандельштам реализует цель — войти как равный в европейскую культуру, вместить её и претворить в поэзии. Ради того чтобы сохранить навсегда лучшее, что в ней было.

Сопрягать и сохранять времена, передавая их внутреннюю связь, гармонию и величие, являлось смыслом и целью жизни поэта. К.Мочульский, помогавший Мандельштаму готовиться к экзамену по греческому языку, вспоминает: «Он приходил на уроки с чудовищным опозданием, совершенно потрясённый открывшимися ему тайнами греческой грамматики. Он взмахивал руками, бегал по комнате и декламировал нараспев склонения и спряжения. Чтение Гомера превращалось в сказочное событие; наречия, энклитики, местоимения преследовал и его во сне, и он вступал с ними в загадочные личные отношения.

Он превращал грамматику в поэзию и утверждал, что Гомер — чем непоиятнее, тем прекраснее. Я очень боялся, что на экзамене он провалится, но он каким-то чудом выдержал испытание. Мандельштам не выучил греческого языка, но он отгадал его. Впоследствии он написал гениальные стихи о золотом руне и странствиях Одиссея:

И покинув корабль, натрудивший
В морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством
и временем полный.
В этих двух строках больше «эллинства», чем во всей «античной» поэзии многоучёного Вячеслава Иванова».

Мандельштам вживался в каждую культурную эпоху, с которой соприкасался. Он выучил итальянский, чтобы читать Данте в оригинале и постигнуть глубины его произведений.

Сборник «Tristia» — это проникновение в жизнь через любовь к женщине, через размышления о жизни и смерти, через религию и творчество, через историю и современность.

Основные цветовые эпитеты книги — золотой и чёрный. Золотой у Мандельштама — цвет благости мира, единства и цельности. «Золотой» часто и круглый: золотой шар, золотое солнце, золотой живот черепахи — лиры. ) Чёрный — это цвет смерти и распада, хаоса. В целом цветовая палитра «Tristia» наиболее богатая из всех поэтических сборников Мандельштама. Здесь встречаются и такие цвета, как голубой, белый, прозрачный (хрустальный), зелёный (изумрудный), жёлтый, багряный, оранжевый (янтарный, ржавый, медный), красный, багряный, вишнёвый, серый, коричневый. Мандельштам расширяет диапазон добра и зла до предельных границ.

«Стихи 1921-1925 годов»
Произведения этого сборника передают мироощущение тридцатилетнего человека, готового воплотить себя в мире. В этом возрасте человек понимает, что счастье – дело его собственных рук, и ему доставляет радость приносить миру пользу. Мандельштам чувствует себя полным творческих сил, а в России — эпоха красного террора, голода.

Как относился Мандельштам к революции? Как к смутному времени в истории России. Осип Эмильевич не верил во всеобщее стремительное счастье, не считал свободу подарком. Событиям 1918 года посвящено стихотворение «Сумерки свободы», где «в регионы боевые связали ласточек — и вот / Не видно солнца … «.
Сумерки — предвестие ночи. Хотя поэт не вполне представлял будущее, но пророчил закат свободы: в ком сердце есть — тот должен слышать, время, как твой корабль ко дну идёт.

В 1921 году расстрелян Н.Гумилёв, в том же году в возрасте 40 лет умирает А.Блок. Страшный голод в Поволжье 1921-1922 годов поставит точку в отношениях С. Есенина с советской властью, и в 1925 году «последнего поэта деревни» не станет.

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит …
У Мандельштама нет связей с этим новым, диким миром. После эмиграции, арестов и расстрелов поэт оказывается перед иной аудиторией — пролетарской массой:

Распряжённый огромный воз
Поперёк вселенной торчит,
Сеновала древний хаос
Защекочет, запорошит.
Не своей чешуей шуршим,
Против шерсти мира поём.
Лиру строим, словно спешим
Обрасти косматым руном.

«О чём говорить? О чём петь?» — главная тема этого периода. Чтобы дарить миру силы души, надо знать: то, что ты даришь, востребовано. Однако культурные и духовные ценности прошлого основной массой граждан молодой советской республики не принимаются.

И поэт не находит в окружающей действительности идеи, рождающей песнь. История была для поэта сокровищницей духовных ценностей, обещала неисчерпаемые возможности внутреннего роста, а современность звериным рыком ответила преданному сыну:

Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
Кровь-строительница хлещет
Горлом из земных вещей,

Захребетник лишь трепещет
На пороге новых дней …
Век, 1922

Во времени и пространстве, где нет места творчеству, поэт задыхается:
Время срезает меня, как монету,
И мне уж не хватает меня самого.

Это самопризнание звучит в тот жизненный период, когда человек особенно остро чувствует свои творческие возможности. «Мне не хватает меня самого!» — и не потому, что я мало работал над обретением себя.

Но время вдруг повернулось вспять: огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля … И я бы рад, но не могу отдать вам себя, потому что вы … не берёте».

Кто я? Не каменщик прямой,
Не кровельщик, не корабельщик.
Двурушник я, с двойной душой.
Я ночи друг, я дня застрельщик.

«Двадцатые годы, может быть, самое трудное время в жизни О.Мандельштама, — пишет Н.Я.Мандельштам, жена поэта. Никогда ни раньше, ни впоследствии, хотя жизнь потом стала гораздо страшнее, Мандельштам с такой горечью не говорил о своём положении в мире.

В ранних стихах, полных юношеской тоски и томления, его никогда не покидало предвкушение будущей победы и сознание собственной силы: «чую размах крыла», а в двадцатые годы он твердил о болезни, недостаточности, в конце концов неполноценности. Из стихов видно, в чём он видел свою недостаточность и болезнь: так воспринимались первые сомнения в революции: «кого ещё убьёшь, кого ещё прославишь, какую выдумаешь ложь?».

Поэт в современной действительности оказывается предателем … интересов рабочего класса. Эмигрировать — такой вариант не рассматривается. Жить в России, со своим народом, — такой выбор, не колеблясь, делает Мандельштам так же, как и его друг и соратник А.Ахматова. Значит, придётся найти новый язык для выражения внутренней идеи, научиться говорить на языке нечленораздельных стихийных сил:

Мы только С голоса поймём,
Что там царапалось, боролось,
И чёрствый грифель поведём
Туда, куда укажет голос.

Мандельштам пробует найти то, что объединяет его с сегодняшними хозяевами улиц и площадей, пробиться к их душе через внесоциальное, человеческое, близкое каждому.

Он пишет стихотворение о Великой французской революции …

Язык булыжника мне голубя понятней,

Здесь камни — голуби, дома как голубятни,

И светлым ручейком течет рассказ подков

По звучным мостовым прабабки городов.

Здесь толпы детские — событий попрошайки,

Парижских воробьев испуганные стайки —

Клевали наскоро крупу свинцовых крох —

Фригийской бабушкой рассыпанный горох,

И в памяти живет плетеная корзинка,

И в воздухе плывет забытая коринка,

И тесные дома — зубов молочных ряд

На деснах старческих — как близнецы стоят.

Здесь клички месяцам давали, как котятам,

А молоко и кровь давали нежным львятам;

А подрастут они — то разве года два

Держалась на плечах большая голова!

Большеголовые там руки поднимали

И клятвой на песке как яблоком играли.

Мне трудно говорить: не видел ничего,

Но все-таки скажу, — я помню одного,

Он лапу поднимал, как огненную розу,

И, как ребенок, всем показывал занозу.

Его не слушали: смеялись кучера,

И грызла яблоки, с шарманкой, детвора;

Афиши клеили, и ставили капканы,

И пели песенки, и жарили каштаны,

И светлой улицей, как просекой прямой,

Летели лошади из зелени густой.

Париж, 1923

Через близкую Советской России революционную тему, через образ львёнка, просящего о понимании и сочувствии, пытается Мандельштам пробиться к своему новому читателю. Его поэтическая речь предельно конкретна. Рассказывая про нежного львёнка, он выразил свою боль …

Больше Мандельштам такого себе никогда не позволит. Его чувство собственного достоинства воспротивится насилию, и поэт придёт к выводу, что молить о «жалости и милости» недостойно.

О глиняная жизнь! О умиранье века!
Боюсь, лишь тот поймёт тебя,
В ком беспомощная улыбка человека,
Который потерял себя.
Какая боль — искать потерянное слово,
Больные веки поднимать
И с известью в крови, для племени чужого
Ночные травы собирать.
1 января 1924 года

Поэтический поток, недавно такой полноводный, иссякает, стихи не приходят. В 1925 году выходит автобиографическая проза Мандельштама с говорящим названием — «Шум времени». Зимой 1929-1930 года он диктует жене «Четвёртую прозу». «Четвёртая проза» свидетельствовала об окончательном освобождении поэта от иллюзий по поводу происходящих в стране процессов.

Надеяться на то, что он сможет как-то вписаться в них, будет понят, сможет выйти к читателю, уже не приходилось. Осознание этого не приносило, как и угнетающая бытовая неустроенность и безденежность. Но несмотря на это, усилилось всегда жившее в Мандельштаме чувство внутренней свободы, которым он никогда не хотел поступаться, ибо это было бы для него равносильно творческой гибели.

По словам Н.Я.Мандельштам, «Четвёртая проза» пробила путь для стихов». Поэт почувствовал, как вновь обретает утраченный им голос. «Он вернулся к Мандельштаму, когда его надоумило разбить стеклянный колпак, вырваться на волю. Под стеклянным колпаком стихов не бывает: нет воздуха.. А случилось это только через пять лет, благодаря поездке в Армению весной 1930 года, о которой Мандельштам мечтал давно. Поэт смог оторваться от советской действительности, прикоснуться к библейской красоте мира — и поэтический слух и
голос к нему вернулись.

«Новые стихи» (1930-1934).
В первой части «Новых стихов» поэт осторожно пробует голос, как после тяжелой долгой болезни, когда человек учится всем, заново. В первой части «Новых стихов» поэт старается сочетать гуманизм и духовность прежних эпох с днём сегодняшним. Но это не приспособленчество!

Сделав выбор между страхом и свободой в пользу внутренней свободы он готов идти в ногу со временем, однако не подстраиваясь под него, а сохраняя чувстве собственного достоинства. Если в 1924 год он писал: «Нет, никогда ничей я не был современник … », то теперь: я человек эпохи Москвошвея. Смотрите, как на мне топорщится пиджак … Поэт считает: он должен быть честным перед собой и перед будущим и говорить со временникам правду.

Я с горящей лучиной вхожу
К шестипалой неправде в избу …
В стихотворениях 1930-1934 года!

впервые звучат прямые и косвенные оценки дружок, мучитель, властитель, учитель, дурак. Теперь Мандельштам не прислушивается к миру, как в «Камне», не отгадывает его как в «Тпзпа», не мучается вместе с веком властелином («какая боль — искать потерянное слово, больные веки поднимать»), как в начале 1920-х годов, а чувствует право говорить в полный голос.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Ленинград, 1931

К этому же периоду относится стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны… », написанное осенью 1933 года, за которое в мае 1934 года поэт был арестован.

Не страх за жизнь мучителен был для поэта в тюремном заключении. Ещё в феврале 1934 года он спокойно сказал Ахматовой: «Я к смерти готов». Самое страшное для Мандельштама — унижение человеческого достоинства. Чуть более месяца провёл поэт на Лубянке. Вердикт Сталина оказался неожиданно щадящим: «Изолировать, но сохранить». Но когда Надежде Яковлевне
жене поэта, разрешили первое свидание выглядел он ужасно: «осунувшийся, измученный, с воспалёнными глазами, полубезумным взглядом… в тюрьме он заболел травматическим психозом и находился в почти невменяемом стоянии».

Из воспоминаний жены поэта: «Несмотря на безумный вид, О.М. тотчас заметил, что я в чужом пальто. Чье? Мамино … Когда она приехала? Я назвала день. «Значит, ты всё время была дома?» Я не сразу поняла, почему он так заинтересовался этим дурацким пальто, но теперь стало ясно — ему говорили, что я тоже арестована. Приём обычный — он служит для угнетения психики арестованного». Позже Мандельштам был не в силах рассказать даже жене, что именно с ним делали на Лубянке.

В первую же ночь в Чердыни, куда он был сослан, Мандельштам пытался покончить с собой. Из воспоминаний жены: «В своём безумии О.М. надеялся «предупредить смерть», бежать, ускользнуть и погибнуть, но не от рук тех, кто расстреливал … Мысль об этом последнем исходе всю нашу жизнь утешала и
успокаивала меня, и я нередко — в разные невыносимые периоды нашей жизни — предлагала О.М. вместе покончить с собой. У О.М. мои слова всегда вызывали резкий отпор.

Основной его довод: «Откуда ты знаешь, что будет потом … Жизнь — это дар, от которого никто не смеет отказываться … «.

Благодаря хлопотам друзей и знакомых и помощи Н.Бухарина, власти позволяют Мандельштамам жить в Воронеже. Но не дают ни прописки, ни разрешения работать. Чем могли, помогали им немногие оставшиеся друзья, те, кто считал помощь ближнему важнее оберегания собственной жизни. Но этого было мало, очень мало.

Продолжалась жизнь за гранью нищеты, впроголодь, а то и по-настоящему голодная, тайные поездки в Москву, чтобы получить хоть какую-то помощь от друзей, бесправие и изматывающее каждодневное ожидание нового ареста, ссылки, расстрела.

«Воронежские тетради» (1935-1937).
Первые стихи воронежского периода ещё несут отпечаток психической болезни. Появляются неологизмы (точнее, окказионализмы), которых у Мандельштама никогда не было.

Речь запинается, она хаотична и тяжела. Потребовалось попытка самоубийства, чтобы началось возвращение к жизни. В первых воронежских стихах интересен образ чернозёма:

Переуважена, перечерна, вся в холе,
Вся в холках маленьких, вся воздух и призор,
Вся рассыпаючись, вся образуя хор, —
Комочки влажные моей земли и воли!
Ну, здравствуй, чернозём:
будь мужествен, глазаст …
Черноречивое молчание в работе.

Ранее физический труд не входил в число жизненных ориентиров поэта, его внимание было отдано городам: Петербургу, Риму, Парижу, Флоренции, Феодосии, Москве и т. д.

И «нужно было пройти через самые суровые испытания, сполна ощутить на себе жестокость выпавшей на его долю эпохи, чтобы в итоге прийти — как это ни парадоксально – к ощущению своего кровного родства с природным миром»:
В лёгком воздухе свирели раствори жемчужин боль.

В синий, синий цвет синели океана въелась соль … В его поэтический мир входят новые явления, независимые от политики и истории. Впервые появляется тема детства, «детскости».

Когда заулыбается дитя
С развилиной и горести и сласти,
Концы его улыбки, не шутя,
Уходят в океанское безвластье …

и хотя становится совсем невыносимым быт, Мандельштам упорно работает. «Здесь, в воронежской ссылке, Мандельштам переживает даже для него редкий по силе прилив поэтического вдохновения … Ахматова удивлялась: «Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появились в стихах М. именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен».

Глаголы с семантикой «петь» выходят здесь на первый план. Наталья Штемпель вспоминает, что в Воронеже «писал Осип Эмильевич много … буквально горел и, как это ни парадоксально, был по-настоящему счастлив.

Стихотворение, завершающее вторую «Воронежскую тетрадь», — «Стихи  не о известном солдате» — и стихотворения, написанные зимой 1937 года, связывает идея единения с людьми. Это стихи в защиту человеческого достоинства, против сталинского произвола.

Смерть не страшила Мандельштама. Однако страшно и унизительно стать «неизвестным солдатом», одним из миллионов «убитых задёшево».

В итоге 27 декабря 1938 года Осип Мандельштам скончался в пересыльном лагере. Тело Мандельштама до весны вместе с другими усопшими лежало непогребённым. Затем весь «зимний штабель» был захоронен в братской могиле, предположительно во Владивостоке в сквере Веры и Надежды. Реабилитирован посмертно.

Поделитесь своим мнением
Для оформления сообщений Вы можете использовать следующие тэги:
<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

© 2017 Инфошкола