5
(1)

КОТЛОВАН (1937, опубликована в СССР в 1987) ФИНАЛ

Повесть Андрея Платонова «Котлован» написана в конце 1929 – начале 1930 годов. Это время, названное эпохой «великого перелома», было нелёгким для нашей страны, а для деревни просто трагическим. Коренной уклад крестьянской жизни резко, в директивном порядке, менялся. Насильственная коллективизация оборачивалась лишениями и гибелью сотен тысяч людей. Таков исторический фон, в который встраиваются описанные в повести события. Однако творчество Платонова, многими нитями связанное с послереволюционной историей Советского государства, не следует прямолинейно воспринимать как зеркальное отображение социально-политической жизни, окружавшей писателя.

Чтобы проникнуть в художественный мир того или иного автора, нужно рассматривать текст как самодовлеющее явление, приучая себя обращать внимание на мельчайшие детали его построения. В случае Платонова — это задача весьма благодарная, т.к. он славится своими лингвистическими новациями, стиль его в высшей степени оригинален, более того, часто противоречит как языковым, так и логическим нормам. Потому несложно составить своего рода каталог платоновских «неправильностей». Гораздо труднее дать им непротиворечивую интерпретацию, другими словами, понять, для чего они нужны.

Успешно интерпретировать текст «Котлована» можно, если всегда иметь в виду следующее: люди и вещи в мире этого произведения существуют по совершенно особым законам, зачастую далёким от тех, что диктует нам наш опыт и обыденная логика. Приведём, пожалуй, самый очевидный пример: одно из действующих лиц – медведь – работает, подобно человеку, молотобойцем; он описывается в сугубо человеческих терминах («Утерев… своё утомлённо-пролетарское лицо, медведь плюнул в лапу и снова приступил к труду…» и т.п.), а к концу повести за ним закрепляется человеческое имя: «(Мишка) Медведев».

К человекоподобным говорящим медведям мы привыкли по сказкам, но в данном случае эффект совершенно другой: приобретая качества человека, «Медведев» не перестаёт быть животным. Элементарный логический закон тождества (А=А) не имеет силы в мире Платонова. И наоборот, все персонажи оказываются в какой-то мере взаимо- эквивалентными, т.е. А=В=С=…=Z: однотипность речевого стиля, действий и мыслей разных героев «Котлована» видна невооружённым глазом.

Однако перейдём непосредственно к финалу повести и рассмотрим подробнее один «аномальный» отрезок текста. Эта аномалия – лексико-синтаксическая; она содержится в необычной сочетаемости существительного «ум»: «В этих действиях он хотел забыть сейчас свой ум, а ум его неподвижно думал, что Настя умерла… В бараке он, чтобы не верить уму, подошёл к Насте… Чиклин… не слышал ответа, потому что его ум теперь сам забылся…». Ведь по-русски так вроде бы не говорят: «забыть ум», «ум думал» и т.д.?

Изменение так называемой «лексической валентности» свидетельствует о том, что данное слово приобретает особую, «несловарную» семантику. «Ум» героя – Чиклина в данном случае – представляет собой нечто отдельное от него самого, самостоятельное, субстанциальное. В той картине мира, которую создаёт Платонов, это имеет несколько следствий:

1) человеческие действия не определяются умом, а вызываются необходимостью, волей и т.п.;
2) истину усматривает ум, поскольку именно ум – это то в человеке, что лишено субъективности;

3) жизнь человека трагична, поскольку неумна, т.е. не определена всецело умом.

Приведённые тезисы подтверждаются одним из наиболее мощных тематических мотивов повести – поиском и ненахождением смысла жизни. Впрочем, именно в финале мы видим, как трансформируется идея «смысла» и «истины» в сознании главного их искателя: «Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была целой, готовой на жизнь, хотя бы и замучилась с теченьем времени. Вощев поднял Настю на руки, поцеловал её в распавшиеся губы и с жадностью счастья прижал её к себе, найдя больше того, чем искал». Из этого отрывка ясно, что после смерти Насти Вощев уже «всё знает», но готов отказаться от полученного знания. Жизнь, пусть трагичная, оказывается не просто вне истины, но и над ней; обретение ума не приводит к счастью.

Смерть девочки является кульминационным моментом повести и одновременно – катартическим, очищающим событием в мире её персонажей (если не говорить о Жачеве, который, подобно хтоническому животному, «уполз в город, более уже никогда не возвратившись на котлован», причём с целью убить совдеповского начальника «товарища Пашкина»). Мы уже наблюдали пассивно-медитативную реакцию Вощева. Чиклин, напротив, активен: в течение суток он физически работает, «не в силах устать», – продолжает рыть котлован.

Котлован – это, конечно же, глубоко символический образ. Построение дома пролетариата отождествляется с наступлением коммунизма, причём нужно учитывать, что для Платонова коммунизм – понятие не экономическое и даже не политическое, но метафизическое; он равен «вечному спасению» и преодолению смерти. Рытьё котлована – это предварительная работа по построению коммунизма. Однако едва заметно смысловой акцент смещается: котлован, доселе воспринимавшийся как переходное и несамостоятельное звено в цепочке строительства (важен не котлован, а будущий дворец), наделяется собственным полновесным значением (параллельно растут и его размеры – как физически, так и в планах инженера Прушевского): «…все бедные и средние мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована». Спасение ожидается не во дворце, а в самом котловане, в «пропасти».

Новая символика «котлована» окончательно утверждается в финальной сцене, где Чиклин переходит к рытью могилы для девочки. Как в поэзии, смежные фрагменты текста вступают здесь в отношение эквивалентности.

Изобразим наглядно:
Фрагмент – Герой – Действие – Целевой объект
1. Чиклин роет котлован
2. Чиклин роет могилу

Благодаря соседству в тождественной позиции «котлована» и «могилы» они семантически уравниваются. Этому способствует и то, что у двух этих слов есть общая смысловая составляющая (сема, как говорят лингвисты) – «земля». Тема земли, понимаемой в двух значениях – как почва и как традиционная среда крестьянского хозяйствования, является одной из главных тем «Котлована».

В финале «земля» отчётливо ассоциируется со «смертью»; в обращении Жачева к Вощеву, например, мы слышим следующий упрёк: «Ты зачем оставил колхоз, или хочешь, чтобы умерла вся наша земля?» «Живая» земля, называемая в народе «кормилицей» и «землёй-матушкой», – плодоносящее и рождающее начало; «мертва» же та земля, в которую не упало зерно и которая стала «пустым» местом – котлованом или могилой.

Здесь же возникает ещё одно звено насыщенного символического ряда: противопоставление пролетарского класса крестьянскому и последующая нейтрализация этого противопоставления. Сначала Жачев говорит от лица пролетариата, выступая защитником крестьянства; чуть позже из реплики Вощева выясняется, что «мужики в пролетариат хотят зачисляться».

Пропагандистская формула о преодолении в социалистическом обществе размежевания рабочих и крестьян, города и деревни воспринимается буквально, в отрыве от теоретического контекста подобных утверждений классиков марксизма. Грань между классами в финале повести размывается, а земля действительно «умирает», оставаясь без ухода и заботы.

Таким образом, «вечное спасение» (оно же коммунизм; оно же, по философии «общего дела» мыслителя Н.Ф. Фёдорова, воскрешение из мёртвых в этом, «посюстороннем», мире) оборачивается для жаждущих и ищущих его героев повести тлением и смертью. И глубина вырытой Чиклиным для Насти могилы, в которую не проникает «ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод» – ничего из того, что напоминает о жизни, – символизирует глубину той «пропасти», на краю которой оказались люди в бессмысленном и безумном мире «Котлована».

5 / 5. 1

.